17.10.2018, 05:36




 
Вы вошли как Гость | Группа "Гости" | Вход | Выход

Меню

АРХИВ

Статистика

Главная » 2014 » Февраль » 13 » Благодарить один день - нетрудно...
11:48
Благодарить один день - нетрудно...

70-летию снятия блокады посвящается

Николаю Ивановичу Яценко летом исполнится 95 лет. Он жил с родителями в рабочих посёлках для раскулаченных, прорывал блокаду Ленинграда, дошёл до Берлина, строил Серовскую ГРЭС и рефтинские дома… Иногда он забывает некоторые слова, если хочет сказать их быстро, зато наизусть читает «Василия Тёркина» и играет на баяне.  Его жизнь могла бы стать сюжетом повести, а сам он настолько обаятельный человек, что за два с половиной часа, которые мы с ним беседовали, он стал мне почти родным.

Морозная клюква

В Большие украинские поселения – хутор в Троицком районе Челябинской области, куда украинцы переселились «ещё во времена царя» - приехал дед Николая Яценко, отец его там женился, тоже на украинке, а сам Николай Иванович и родился на Урале.

- Я хотя и украинец, мама и папа чистые украинцы, но сам я родился и живу на Урале, - рассказывает Николай Яценко. – Освоил русский и считаю его своим родным языком.

Чтобы начать разговор, решила начать с приятного:

- Я знаю, вы играете на баяне. Когда вы научились играть?

- С детства музыку любил. Когда мы жили в хуторе Большие украинские, там у одного мужика была гармошка. Он вечером выходил, садился на завалинку и играл. Я, как услышу, бегом бегу… Когда мне было 12, отец на базаре в Троицке купил гармошку. Да только мы ведь раскулаченные, я и научиться играть не успел – в 1932 нас выслали на Северный Урал.

И хотя начать разговор с легкой темы не удалось, Николай Яценко, рассказывая о своём детстве, постепенно увлекался и его рассказ становился всё подробнее.

- Нас поселили на участке Горевой, полсотни километров от Серова. Барак без мебели, одни нары. Отец рубил лес: пилил, скряжовывал, складывал в поленницу. Комендант там был очень неприятный человек. Отец у него как-то спрашивает: «Вот у меня сын, ему бы в школу ходить. Есть здесь школа или, может быть, будет?». А тот: «Зачем школа, у меня тут университет есть. Лесной. Вот завтра пойдете пилить лес, и его с собой возьмёте. Вы будете пилить, а он сучья собирать и сжигать. Вот и закончит такой университет». Что ж, я этот университет кончил.

К весне на участке городской больницы в Старой Коле, под Серовом, понадобились плотники, районная комендатура потребовала работников. Отец и брат были плотники, они согласились и отправились в Старую Колу. Из Горевого так просто было не уйти – кругом болота. По нему жерди набросают, идёшь. Чуть оступился – сразу по пояс провалишься. А клюквы там – красным красно!

Когда отец с братом ушли, мы очень голодали. Мы не работали, поэтому комендант нам ничего не давал, ни муки, ни хлеба. Всё, что было с собой привезено из дома, немного посуды и одежды, выменяли на хлеб. Мама уже даже ходить не могла – ноги опухли и не слушались. Я бывало за клюквой пойду, а она боится, не пускает - знала, что многие не возвращались с этих болот.

Весной стало совсем тяжко, по утрам ещё морозило – лёд держал мой вес, и я пошёл. В какую сторону не пойдёшь – везде клюква. Красно от ней, она ещё подмёрзла, вкусная такая! Я набрал целое ведро. Положил в мешок, мешок за лямки надел и пошёл домой. А с целым ведром клюквы лёд уже не держит! Я провалился. Шёл вброд. Когда домой вернулся, ноги даже не красные были, а синие. А в бараке и не отогреешься… У меня потому ноги и болят теперь.

Мама эту клюкву на жаровню положила, разровняла и на печь положила, чтоб оттаяла. Не ешьте, говорит, много, лучше по чуть-чуть, а вечером ещё немножко покушаем. И завтра. «Тэперэ мы нэ умрэм», - говорила она.

А потом за нами отец с братом пришли. Папа до районного коменданта дошёл, потому что никто, кроме него не мог разрешить ему забрать семью. «Они ведь там не работают, совсем одни… Разрешите объединить семью». И райкомендант распорядился: «Не возражаю!». И печать на заявлении шлёпнул.

Они вышли за нами рано утром, но пойти обратно в тот же день мы не смогли - мама уже не могла ходить… Отец сделал носилки и «волокушу» (что-то вроде тележки, в которую люди запрягались). На следующий день мы пошли, по очереди тащили маму. А сил нет нисколько. Она видит, что мы устали, говорит: «Бросайтэ мэнэ, спасайтесь». Но кто же бросит жену и мать?

Мы пришли поздно вечером. Отец заранее договорился с поварихой из столовой, чтобы она оставила нам покушать. Она оставила нам два котелка, там были и хлеб, картошка, и суп с мясом. Вкусный! Папа всё останавливал: «Много не ешьте, по чуть-чуть, а то душу Богу отдадите!».

Это сейчас я один, пенсия есть, что хочу, то и покупаю. Если б знал мой папа, как я сейчас живу… (махнул рукой и отвернулся, пряча слёзы).

Ученье – свет

У Николая Ивановича на столе лежит пара книг, одну – биографию маршала Рокосовского – он перечитывает сейчас.

- Я сейчас перечитываю книги, мне Зиночка их покупала, - указывает на тумбочку, заполненную книгами. – Газеты ещё читать люблю, надо же знать, что происходит в мире.

При этом со школой у Николая Ивановича не сложилось.

- В Старой Коле было лучше, чем в Горевом. Там бараки были разделены перегородками на небольшие комнаты. Всё лучше, чем сплошные нары! Старшие, Васе тогда было лет 18, а Пете около 20, работали, мы с мамой дома. Неподалёку там была школа, большая, двухэтажная, в которой учились «вольные» дети. Отец попросил завуча и директора взять меня, они согласились. «Куда же тебя посадить?», - спрашивают. Мне было уже 15 лет, а в школу я ходил только два класса. Они отправили меня в пятый класс, все, и учителя и ребята, решили мне помогать.

Я начал ходить в школу. А там из раскулаченных был только я один. Так лоботрясы из старших классов, которым вбили, что такие, как я – враги народа, постоянно меня били. На переменах я не выходил из класса, они ждали меня после уроков и били. Я решил, что в школу ходить не буду.

Отец сказал: «Я добился, чтоб тебя приняли, потому что учиться нужно. Других школ здесь нет. Решай сам, будешь ли ты учиться». Я пришёл к завучу и сказал, что больше не приду. Когда она узнала почему, пообещала, что наведёт порядок и бить меня больше не будут. Но меня, конечно, били, как прежде. Я терпел несколько месяцев и всё-таки бросил школу.

Поступил учеником в столярную мастерскую в Новой Коле, учился на курсах столяров в Перми. Мы переехали в Новую Колу, все работали, жизнь наладилась: продукты были, с одеждой только тяжело. Переехали из барака в двухкомнатную квартиру в двухквартирном домике.

Я уже взрослый совсем был, на танцы ходил. На танцах в клубе играл у нас баянист и скрипач. Они как начинают играть, я рядом сяду и сижу смотрю-слушаю. Баянист понял, что мне нравится, и договорился с заведующим клубом, чтоб мне баян дали, что при клубе старый лежал. Учился сам, дома, со временем стал тоже на танцах играть.

В 1939 умер папа, а в 1940 нас освободили - выдали паспорта, я женился. В первых числах июня 1941 мне пришла повестка: явится в военкомат. Война ещё не началась, но я был уверен, что она будет…

Пешком до Австрии

- Меня отправили в строительный батальон под Ленинград. Строили военный объект, а какой – кто ж скажет? За дня три перед войной немецкий самолёт летал кругами над нами, а как война началась – штук 15 самолетов нас бомбить стали. Много убитых и раненых было.

Нас сразу перевезли ближе к Ленинграду, строить командный пункт Ворошилова: толстые армированные стены и туннель к аэропорту. Мы уже заканчивали этот объект, когда меня забрали в 119 стрелковый полк 13 стрелковую дивизию. Полк этот стоял на отдыхе в Ленинграде, в Озерках, остальные были в обороне в районе Пулково.

Нам выдали новую форму, хорошие ботинки, по котелку и ложке. Утром полчаса зарядки, потом – учения. Выдали автоматы ППШ, а мы до этого даже и винтовок в руках не держали. Командир сразу сказал, до сих пор помню: «На своих не наводить, автомат для того, чтобы немцев убивать. Чем больше мы их убьём, тем быстрее война кончится». А ещё: «За автоматом надо следить, как за невестой своей! Не будете следить, засорится и подведет вас: надо стрелять, а он не будет».

Отправили нас на передовую. Впереди никого, только немецкая траншея, метрах в 150 от нашей. Первое время идёшь: слышишь, как шальные пули на излёте «взык-взык», я с непривычки испугался, упал. Командир роты тогда сказал: «Николай, не надо падать. Пули эти не убьют и раны не сделают. Иди спокойно». И я привык.

Мы несли боевое хранение. Ночью стоишь и понимаешь: ты на фронте. Вечером такая карусель, кажется, что бал. Стреляют с пулеметов и винтовок, пули летят в землю втыкаются и «вжж» вверх отлетают. Ракеты разными цветами мерцают. В январе 1943 мы прорывали блокаду Ленинграда. Зима в тот год была лютая, морозы сильные, а ведь в Ленинграде всё было разрушено: тепла и воды нет, продовольственные склады разбомбили. Есть ленинградцам было нечего. То, что давали – это не хлеб даже, я видел его. Тоненький черный-черный кусочек без вкуса. Они, бедные, как мухи вымирали. Отогнали немцев, не очень далеко, но все же. Ленинградцам смогли привезти лекарства и продукты.

При прорыве блокады меня ранило в голову, отправили в госпиталь, а поскольку легкораненых там не держат, оттуда переправили батальон выздоравливающих. Врачи делали перевязки, но нас возили в лес. Мы пилили дрова для ленинградцев. Да только когда я работал – потел, рану разъедало. Она не заживала несколько месяцев. Я попросил отправить меня в госпиталь, где рана у меня зажила за 11 дней. После я попал в 884 стрелковый полк 150 краснознаменную сталинградскую дивизию.  Когда мы приехали, шел бой. Меня сразу на передовую отправили. Шёл на звук станкового пулемета. Прихожу, там один наводчик остался – остальных перебили. Мы с ним три дня подряд стреляли. Потом бои тут прекратились, дивизия вышла на отдых. Меня перевели в роту ПТР (противотанковое ружье).

Однажды на дежурстве чувствую: бок болит. Терпеть сил нет. Отвезли в роту, я уже шел плохо. Под руки привели к командиру, а оттуда на санях в санбат. Там большие палатки, внутри тепло, электричество есть. Хирург сразу велел к операции готовить – гнойный аппендицит. Утром после операции меня отправили в госпиталь в Ленинград. Женщина врач молодая меня там за месяц вылечила, говорит: «Теперь снова пойдешь немцев бить, бей их больше».

Потом воевал на Карельском перешейке, перебросили на Первый украинский фронт под Перемышль. Шел конец 1944 года. Накануне нового года отвезли меня играть на генеральском сабантуе. Говорю: «Я же не музыкант, нот не знаю, играю для себя, а там генералы!». Играл им «Барыню», уж они танцевали… Меня потом в генеральской столовой накормили картошкой, котлетами жареными, водки стакан налили, и обратно привезли прямо к землянке.

В январе началось наступление. Дивизия сразу вступила в бой, с ней я до концы войны прошёл. О том, что война кончилась, мы узнали в Германии 8 мая. Оттуда ещё пешком прошли Польшу, Австрию. Демобилизовался в Венгрии и оттуда эшелоном домой.

Возвращение домой

- После демобилизации нам выдали деньги за все пять лет службы, меня премировали итальянским аккордеоном. Поездом отправили до Свердловска, оттуда, тоже по железной дороге, в Новую Колу. Приехал в 6 утра, вышел на площадь, сел на аккордеон. Думаю: теперь же меня никто не убьет. Дома же я. Нет войны.

Километров пять ещё шел до дому пешком через лес. К дому подхожу, а у оградки мама вилкой грядку рыхлит. Я тихонько позвал: «Мама». Она не слышит. Я как закричу: «МАМА!». Она смотрит и не узнает, не видела ведь меня в форме. Потом узнала, руками всплеснула, хотела бежать, споткнулась, упала… Я поднял её, говорю: «Не плачь, я пришел». А она: «Спасибо, Коленька, что пришёл. А Васю я не увижу. Убили его. Нэма Васи-то, Коленька». Я хочу в этом году съездить к братику Васе, он под Харьковом в братской могил лежит. В первом же бою погиб. Хочу найти его, повидать, чтоб ему легче стало.

Жена Зиночка в день, когда я с армии пришёл, была на работе. Соседская девочка побежала к ней, сказала, она урок довела и домой. Смотрю в окно – Зина бежит, не идет, а бежит прямо. А я за шторку встал, она прибежала, запыхалась, меня увидела и давай обнимать-целовать да за уши теребить. И плачет, и смеется.

После войны я месяц не работал, а потом пошел в профессиональное училище мастером-столяром. Потом открылась стройка Серовской ГРЭС, я там работал, а как ГРЭС достроили приехал в Рефтинский.

Послесловие

Николай Яценко не учился в школе, но очень любит читать. Не обучался музыке, но прекрасно играет. Прошёл всю войну и остался жив. При этом он очень спокойный, не обиженный на жизнь, вежливый. Он ходит на парад 9 мая, где молодёжь говорит ветеранам: мы благодарны вам. А Николай Иванович рассказал, как несколько лет назад ездил в Асбест на автобусе. С сидения, куда он сел, его скинули пара молодых ребят, они «занимали» это место. Остальные уступить тоже не захотели. Он ехал, стоя, до самого Асбеста. Благодарить один день – нетрудно…

Екатерина ТЫРЫШКИНА

Фото автора

Категория: Общество | Просмотров: 978 | Добавил: katrin_tevikom | Теги: ветеран | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar
Форма входа
Логин:
Пароль:

Погода
Рефтинский

Поиск



   Тевиком-Асбест
Copyright© 2011-2018 Все права зарегистрированы.
 Полное или частичное использование материалов сайта только с разрешения редакции.
Используются технологии uCoz